Четверг, 13 мая
  • Погода
  • +8
  • EUR3,0615
  • USD2,5354
  • RUB (100)3,4206

Мина для председателя: бывших полицаев арестовали спустя четверть века после войны

В июле 1955 года на Гомельщине произошло громкое преступление. Жертвой теракта пал председатель колхоза «Первое Мая» Октябрьского района Гомельской области бывший партизан Мефодий Голуб.

Мина для председателя: бывших полицаев арестовали спустя четверть века после войны

В конце лета 1969 года в Гомеле в обкоме партии проходило совещание партийно—хозяйственного актива. Тема была дежурная — уборочная кампания.

Но поскольку в президиуме находился прибывший из центра товарищ — инструктор Отдела административных органов ЦК КПСС, то местные хозяйственники и партсекретари в выступлениях неизбежно подчеркивали важность недопущения хищений зерна и корнеплодов, рассказывали о взаимодействии в ходе уборки урожая с органами внутренних дел, докладывали о практике временного изъятия спиртного с прилавков сельмагов…

По прошествии лет требуется, наверное, пояснить, что Отдел административных органов являл собой такую властную партийную структуру, которая стояла над МВД, КГБ, прокуратурой. Особенность же была в том, что имена министров внутренних дел, председателей КГБ и генпрокуроров были, в общем, на слуху у народных масс, а вот кто возглавлял Отдел адморганов ЦК (да и что за отдел есть такой?) — об этом в печати почти не упоминалось.

Однако на совещании облпартхозактива собрались люди понимающие, они прекрасно видели, кто нынче главный за столом президиума: не первый секретарь обкома, не начальники управлений внутренних дел и госбезопасности, а — малоизвестный товарищ из аппарата ЦК КПСС.

О чем он доложит в Москве?

По заведенному порядку совещание завершалось краткими ответами членов президиума на краткие вопросы из зала. Все было умно и по—деловому, в русле общей темы проведения уборочной кампании. Как вдруг…

Как вдруг поднялся один из местных хозяйственников и начал свой вопрос невероятным в той атмосфере словом: «Доколе…». Товарищ из ЦК КПСС оживился и взял на карандаш суть этого «Доколе!». Заключалась она в следующем.

Область, по словам выступавшего, поныне засорена полицаями—недобитками, приспешниками немецко—фашистских оккупантов. Не понеся в свое время заслуженного наказания, они стремятся проникнуть на административно—хозяйственные должности, занять (в особенности на селе) главенствующие позиции.

Бывшие советские воины и партизаны, особенно когда становятся руководителями хозяйств, испытывают со стороны этих недобитков жестокое давление. Звучат угрозы, председатели колхозов подвергаются моральному и физическому террору. А местные правоохранители проявляют бессилие. До сих пор не раскрыто совершенное в 1955 году убийство бывшего партизана, председателя колхоза «Первое Мая» Октябрьского района Мефодия Голуба, хотя в народе знают имена убийц. Короче, неблагополучно в Гомельской области…

По заведенному порядку работник аппарата ЦК КПСС перед убытием в Москву нанес визит первому секретарю белорусского ЦК. Не знаем, насколько подробно он информировал Петра Мироновича Машерова о выявленных злоупотреблениях в использовании зерноуборочной техники и случаях не вполне трезвого поведения механизаторов, а вот про ситуацию в Октябрьском районе доложил особо.

Факт, было сказано, невероятный. Как возможно такое в республике—партизанке, что председатели колхозов — бывшие бойцы и командиры отрядов народных мстителей — опасаются мести недобитков—полицаев и что ни ночь вынуждены менять место ночлега! Это что у вас в Белоруссии: до сих пор советские партизаны воюют с полицейскими карательными батальонами? До сих пор из лесу не вышли?!.. В общем так: отрицательный пример из Гомельской области будет отмечен в докладе на имя одного из секретарей ЦК КПСС.

Инструктор Отдела адморганов отбыл в Москву, а бывший комиссар партизанской бригады Петр Машеров крепко задумался. Октябрьский район близ стыка Гомельской, Могилевской и Минской областей: в гражданскую — территория знаменитой Рудобельской республики, в Великую Отечественную — зона боевых действий прославленных партизанских командиров. Что же там происходит?

Назавтра в кабинете первого секретаря ЦК КПБ стояли председатель Комитета государственной безопасности при Совете Министров БССР Василий Петров и начальник следственного отдела КГБ Федор Седов. Их доклад о случае четырнадцатилетней давности был следующего содержания.

В ночь на 8 июля 1955 года, около трех часов, в деревне Гороховищи Октябрьского района неизвестные убили председателя колхоза «Первое Мая» Мефодия Голуба — коммуниста, депутата сельского Совета, которого в августе 1954 года партия направила сюда для поднятия сельского хозяйства. Убит он был изощренно—выверенным способом: к наружной стене дома точно напротив его кровати прислонили немецкую противотанковую мину марки «T.Mi—42».

Ее мощный заряд весом 5 килограммов пробил в стене брешь почти метр на метр и вырвал у жертвы внутренности. На другой кровати у противоположной стены спала жена председателя, ее ранило осколком и отбросило взрывной волной. Также контузило двоих малолетних детей.

По подозрению в совершении террористического акта были скоро арестованы и скоро осуждены двое сельчан. Однако после кассационных обжалований суровых приговоров дело развалилось и потихоньку опустилось в архив — «за нерозыском виновных».

Машеров поинтересовался: то был действительно теракт? Без натяжек?

Вопрос был слишком хорошо понятен чекистам. Известно, что в деятельности органов госбезопасности практиковалось такое, что политическую подкладку могли пришить к заурядному бытовому преступлению. Скажем, сельские хлопцы намяли бока заезжему финагенту — чтобы не приставал к местным девчатам.

Как такое следует квалифицировать юридически? Очевидно, как хулиганство. Пусть злостное, но не более того. Однако на беду сельчан потерпевший ухажер оказывается членом волостной партячейки, он пишет скоренько заявление в местное ГПУ, и вот уже раскручивается дело о кулацком терроре против направленного партией в деревню представителя органов советской власти…

Однако случай в деревне Гороховищи поражал тем, что был как раз не случаем, а жутковатой закономерностью. Взрыв 8 июля 1955 года оказался третьим по счету. В предшествующие годы были еще два, и ими тоже пытались уничтожить председателя колхоза «Первое Мая». Только прежде то был не Мефодий Голуб, а Иван Дайнеко — тоже бывший партизан, который начинал свою боевую биографию еще в июне 1941—го в отряде «Красный Октябрь» Героя Советского Союза Т.П.Бумажкова.

Совершенно понятно: целили не просто в Ивана или Мефодия, а в человека на конкретной должности. Очевидно, саму председательскую должность пытались уничтожить в дальнем лесном сельсовете…

Машеров все выслушал и наказал так: историей этой нужно заняться по—новому. Доклад о ходе расследования первый секретарь ЦК будет принимать лично раз в две недели.

Председатель белорусского КГБ построил своих подчиненных: собираем лучших оперативно—следственных работников и — «вперед, на мины!» Считайте, что «на мины» в буквальном смысле.

В республиканском аппарате КГБ работу по этому делу координировал заместитель начальника следственного отдела Людвиг Емельянович Петров. На месте взялся за поисковые операции начальник отдела в Светлогорске (до Гороховищей отсюда три десятка километров) Петр Леонтьевич Далба, ветеран Великой Отечественной.

В июне 2005 года, теми же тропами в Октябрьском районе прошел и я. Прежде я встретился с ветеранами органов госбезопасности, сделал выписки из 24—томного уголовного дела, которое в 1970 году довел до конца старший следователь УКГБ по Гомельской области Адам Иванович Степаненко.

Итак, деревня Гороховищи Любанского сельсовета в крайнем восточном удалении от поселка Октябрьский. Сотня с небольшим дворов, около 400 жителей. Средняя школа—сад, клуб, библиотека, отделение связи, фельдшерско—акушерский пункт, магазин, молочнотоварная ферма. О происхождении названия: гороховище — это жниво, поле, на котором сеяли горох.

Посевов гороха в угодьях бывшего колхоза «Первое Мая» увидеть не пришлось, земля в этом болотисто—лесном краю тяжелая. И люди, скажем так, непростые. Три веры: православные, старообрядцы, сектанты. Хватает, по словам здешнего участкового Григория Рудника, и таких граждан, которые не верят ни в бога, ни в черта, а только в силу денег да кулака. В минувшую войну население жестко размежевалось: часть была в партизанах, часть — в «самаахове» и полицаях.

С майором милиции мы приехали в центр села к месту, где когда—то была хата председателя Голуба. Сейчас тут сельмаг. У крыльца стоит трактор с прицепом. Как нарочно, появляется с охапкой бутылок «вина» механизатор и, ничуть не робея перед милиционером, лезет в кабину.

На конкретный вопрос участкового, почему пьянка приготовляется в рабочее время, звучит конкретный ответ: мы не в колхозе вашем пашем, а присланы на заготовку леса. По смыслу: шел бы ты, майор, подальше…

Вот такое отношение к власти. Это средь бела дня. А что ночью? Да не теперешней, а полсотни и более лет назад?..

Читаю архивную справку Истпарта о человеке, чей портрет ныне помещен в книге «Память. Октябрьский район»:

«Дайнеко Иван Трофимович, 1912 года рождения, принимал участие в партизанском движении Беларуси в составе отрядов «Смерть фашизму» и «За Родину» бригады N 123 Полесской области с июля 1941 года по 15 июля 1944 года. В партизанах он занимал должности: с июля 1941 года уполномоченного особого отдела, с 24 мая 1942 года командира отряда.

В боевой характеристике, подписанной командованием бригады на него, записано: «Тов. Дайнеко И.Т. по решению Полесского обкома КП(б)Б оставлен в тылу противника. В бою с немцами около д. Смыковичи командовал группой 10 человек, в бою было убито 5 фрицев. С 24 мая 1943 года т. Дайнеко И.Т. назначен командиром отряда «За Родину» бригады 123. Отряд «За Родину» за период руководства т. Дайнеко пустил под откос 5 эшелонов противника, взорвал 2 танка, 7 автомашин, произвел 120 взрывов рельсов, принял 10 открытых боев с противником, при этом убито до восьмисот немецких захватчиков».

За участие в партизанском движении т. Дайнеко И.Т. награжден медалью «Партизану Отечественной войны» I степени, орденом Красного Знамени и орденом Отечественной войны I степени».

Но вот наступает Победа, проходит еще лет пять—шесть, однако бесстрашный партизанский командир, ныне председатель колхоза Иван Дайнеко, всякий раз думает, ложась спать: придут ли нынешней ночью его убивать или нет? Кто придет?.. Недоброжелателей хватает.

Вот, скажем, в 1942 году в ближней деревне Корма по его личному приказу был расстрелян староста — пособник оккупантов. А теперь очередным взрывом дома в ночь на 27 октября 1952 года Ивана ранят. Из материалов дела:

«Потерпевший Дайнеко И.Т. (партизан—минер в годы войны, имевший дело со взрывчаткой) показал, что сразу же после взрыва он проснулся и почувствовал в доме запах тола».

А перед тем произошел взрыв в ночь на 18 марта 1951 года — тогда сработала противотанковая граната, усиленная толовыми шашками. Была разрушена стена дома и повреждена кровать Дайнеко, однако хозяина на месте не оказалось.

Да, крайне тяжело в послевоенном колхозе. В деревне Гороховищи из сотни довоенных подворий уцелели только два, а на пепелища вернулись в основном старики, вдовы и дети—сироты. За полсотни верст ходили на железнодорожную станцию Ратмировичи, чтобы принести в котомках семена зерновых. Десятки гектаров земли вскапывали лопатами, а то и пахали на себе, впрягаясь в плуг по нескольку женщин.

Спустя годы в характеристике Дайнеко отметят:

«Стал активно предпринимать меры по выведению ранее экономически отсталого хозяйства в число передовых. Будучи депутатом сельского Совета и кандидатом в члены райкома партии, энергично боролся с расхитителями общественного добра, лодырями и нарушителями трудовой дисциплины».

Но это скажут много позже. А тогда, в начале пятидесятых, в райкоме и обкоме верят почему—то не Ивану Трофимовичу, а посвященным ему подметным письмам. В инстанциях хватаются за утверждение, что Дайнеко намерен дезертировать с доверенного партией поста председателя колхоза, хочет устраниться от восстановления сельского хозяйства. Возникает партийное дело, председателя обвиняют в… инсценировках покушений на собственную персону. Вместе с должностью он расстается и с партбилетом.

Помните кинокартину Витаутаса Жалакявичюса «Никто не хотел умирать», где рассказано о том, как в послевоенном литовском селе одного за другим убивают четырех председателей сельсовета? После Дайнеко мелькнули в Гороховищах на руководящей должности и пропали еще какие—то личности. Понять этих людей можно: умирать не хотелось никому.

Но в августе 1954 года председателем колхоза «Первое Мая» стал человек основательный и бесстрашный — Мефодий Голуб.



Мефодий Голуб

Архивная справка Истпарта:

«По документам партийного архива Гомельского обкома КПБ установлено, что Голуб Мефодий Кузьмич, рождения 1907 года, из крестьян, белорус, образование 6 классов. При вступлении в члены КПСС в июле 1946 года т. Голуб указывал в автобиографии:


«Я, гражданин Голуб Мефодий Кузьмич, 1907 года рождения, уроженец д. Протасы, Протасовского сельсовета Октябрьского района Бобруйской области, родился в середняцкой семье. Батька мой работал на земле в д. Протасы до коллективизации. В 1929 году вступил в колхоз им. Калинина.


Я, Голуб, с 8 лет и до 16 лет учился, с 1918 года по 1922 год пас скот, с 1922 по 1929 год работал на сельском хозяйстве. С 1929 года по 1931 год работал зав. приемным пунктом на ст. Ратмировичи Паричского райпотребсоюза. С 1931 года по 1939 год работал председателем Любанского, Ковчицкого, Протасовского сельпо.


С 1939 по 1940 год работал зав. торговым отделом Октябрьского райпотребсоюза. С 1940 по 1941 год (22 июня) работал председателем Октябрьского райпотребсоюза. С 1941 года 22 июня был оставлен обкомом и райкомом в партизанском отряде «Смерть фашизму» 123—й бригады Полесского соединения и был в партизанах по 6 июня 1944 года.


С 1944 года и по настоящее время — 30.VI.1946 года — работаю зав. торговым отделом Октябрьского РПС. Батьки мои в 1942 году убиты немцами: жена, три швагера, хата и 26 детей партизанских немцы спалили в моей хате.


Под судом за всю свою жизнь не был».

А вот боевая характеристика партизана отряда «Смерть фашизму» Голуба, где отмечено, что кандидатом в члены ВКП(б) он был принят в апреле 1943 года Копаткевичским подпольным РК КП(б)Б:

«За время пребывания в партизанском отряде участвовал в разгроме немецко—фашистских гарнизонов деревень Тетерин, Притки, Шкова, Брожа, Незнання, Козловичи, Березовка, Кадка. 7 апреля 1943 года участвовал в штурме эшелона, 20 февраля 1944 года поймал немца. Участвовал в рельсовой войне 2 раза.


При организации отряда собрал оружия: винтовок 45, ручных пулеметов 2, минометов 1. Участвовал в засадах в деревнях Бобрин, Михедовичи, Филипповичи Копаткевичского района. За участие в партизанском движении Голуб М.К. награжден медалью «Партизану Отечественной войны» I степени и орденом Отечественной войны I степени».

Обратим внимание на трагические страницы из личной биографии Мефодия Кузьмича. 23 февраля 1942 года каратели убили его жену Елену, ее брата, от рук палачей погибли родители партизана. В апреле того же года в доме Голубов в деревне Протасы каратели по наводке местных полицаев сожгли живыми 26 человек из партизанских семей — преимущественно женщин и детей.

На памятнике, установленном в Протасах на месте трагедии, значатся имена, которые через годы после войны назвал Адам — старший сын Мефодия Кузьмича. Адам, 1928 года рождения, в тот день находился в партизанском отряде. А двоих младших сыновей Мефодия Голуба спасал от смерти тесть. Старику приходилось закапывать детей своей погибшей дочери в навозе — он, потерявший четверых собственных взрослых детей, сумел—таки сберечь внуков.

Мефодий Кузьмич рассказывал родным после войны, что сам он дожил до светлого дня победы благодаря воевавшему вместе с ним двоюродному брату Родиону Корнеевичу Круку. Ужасное горе постигло этого человека: жену и пятерых младших детей фашисты сожгли живыми в числе 26 земляков, а про старшего сына было получено известие, что тот погиб на фронте.

И вот когда Мефодий готовился к очередной боевой операции, убитый горем Родион проявил настойчивость: «Нет, у тебя погибла жена, но остались трое сыновей, которым ты нужен. У меня же теперь нет никого. Поэтому на подрыв моста пойду я!». С той операции Родион не вернулся…

Из описанного выше понятны жизненные позиции человека, которого в 1954—м прислали в другой конец района руководить добитым колхозом. И, вспомним, наступал 1955—й — год, когда массово выходили на свободу полицаи, получившие сразу после войны стандартный «червонец».

Чем отмечено было пребывание Голуба в Гороховищах? Конечно, самое простое предположение образа тогдашнего предколхоза — райкомовский погоняла. Только, мол, и знает, что щелкать бичом над головами несчастных колхозников, понуждая их работать за «палочки». А вот и нет.

То было уже время, когда в бытность председателем Совета Министров СССР Георгия Маленкова вышло некоторое послабление крестьянам. В колхозах начали выдавать натурплату за трудодни, на что оптимистичный наш народ ответил присловьем: «А товарищ Маленков напек булок и блинков».

В Гороховищах я записал суждение о погибшем председателе старой колхозницы Варвары Яковлевны Дайнеко:

— Для нас, для сирот, которые нагоревались за войну, Голуб был хороший.


— Кому же он был плохой?


— Здоровым мужикам, которые только числились в колхозе, а сами норовили урвать на стороне.

Одна примечательная деталь. Взрыв, который убил Голуба, раздался около трех часов ночи. А ровно на три в доме был поставлен будильник: председатель собирался встретить проходящий орсовский грузовик с хлебом и самолично забрать причитающееся колхозу число буханок. Надо было кормить людей на покосе! Не знал председатель, что среди тех косцов, которых он накануне отправил в дальнее урочище Евтушковичи, находится его убийца…

Осенью 1969 года чекисты набросили на район мелкоячеистую сеть. Допрошен был каждый житель Гороховищей — по нескольку раз. Круги поисков постепенно расходились от центральной усадьбы колхоза. Попала в поле зрения оперативников и семья Стасенков из деревни Корма, что километрах в трех от Гороховищей.

Очень примечательным оказалось семейство! Глава — Павел Иванович, 1882 года рождения, вполне бодрый старик. Бодрый и… злой. Натура совершенно пакостная. Тот тип людишек, которые, проходя мимо чужого колодца, непременно в него плюнут. Просто так. От здешних старожилов я услышал характерное определение Павла Стасенка: «гадоватый». В разработках чекистов он проходил под псевдонимом Питекантроп.

Крепко ли обидела Стасенка в эпоху сплошной коллективизации советская власть? Да, имел он прежде зажиточное хозяйство, в колхоз вступать отказывался. Но вот так огульно назвать его кулаком не получится хотя бы потому, что имущество подчистую не изымалось, самого в Сибирь не высылали. А естеством Павла было не «вырастить и построить», а «урвать и захапать». Такому не только советская, но и всякая иная власть противна, потому как она дает укорот хищнической натуре.

То, что натура была именно кровожадно—волчья, видно из одной истории довоенных лет. Как единоличник Павел Стасенок имел твердое налоговое задание. За неуплату налога власти конфисковали половину его дома и устроили там казенную квартиру для приезжих специалистов. За перегородкой поселился молодой сельский учитель, еврей по национальности.

У Павла была дочь Мария, девушка несчастная от того, что с малолетства оказалась кривенькой на один глаз. По причине внешнего изъяна у Марии с женихами было никак. А тут под одной крышей объявился молодой человек. Сошлись. Мария вне брака забеременела.

Пришло время рожать. Принимала роды Анна, мать несчастной. Происходило все в своей хате, без чужих глаз. В печи наготове стоял ведерный чугун с горячей водой. Указывая на этот чугун, Павел объявил парализованным страхом женщинам свою жестокую волю: «Жидовское отродье изничтожить без следа».

И вот новорожденную девочку живьем бросили в кипяток и выварили тельце до студня. Чугун опрокинули в корыто свиньям.

Злодейство вскрылось, Анна и Мария получили тюремные сроки за детоубийство. А вот Павел ушел тогда от уголовной ответственности, женщины все взяли на себя. Следователь Людвиг Петров в 1969 году спросит у него:

— На вкус каково было сало от тех свиней?


— А я их сам не ел. Успел продать.

Совершенно дикий промысел наладился у старшего Стасенка в годы войны. Нет, он не пошел напрямую служить оккупантам. Зачем? У оккупантов служил его племянник Григорий Стасенок — был старостой деревни Корма и надежно прикрывал дядю Павла Ивановича. Поэтому со всей страстью можно было отдаться любимому занятию — личной наживе, а если точнее — прифронтовому мародерству.

Кому — война, а кому — мать родна. На рубеже 1943 — 1944 годов в этих краях долго—мучительно выгибался то в одну, то в другую сторону советско—германский фронт. Здешние старухи показывали мне на огородах за своими хатами: «А вот тутака у нас траншеи были, колючая проволока висела». В окрестностях Гороховищей и Кормы поныне лазают с металлоискателями «черные» следопыты. Им есть что искать.

Десятки тысяч трупов при оружии и снаряжении лежали месяцами неубранные в полях и болотах. В мародерском промысле самое простое это обшарить карманы убитого. Много труднее стянуть сапоги с окоченевшего трупа. Но Стасенок подходил к делу основательно. Он запрягал лошадь, клал в сани мешки с веревками, лом, пилу, топор. Если на месте не удавалось разуть трупы, то отрубал конечности вместе с валенками и сапогами, вез поживу домой и отпаривал в печи. «Отходы» привычно скармливал свиньям, а сапоги припасал для поездок в местечко в базарный день.

Но если обувь и одежду, наручные часы и даже золотишко можно было реально сбывать, то мучением Стасенка становилось чисто армейское имущество. По—хозяйски жадничая, он привозил домой какой—нибудь артиллерийский прицел или полевую радиостанцию, долго их ощупывал и страдал от того, что не может ни продать, ни найти применения этим явно дорогостоящим штукам. Вздыхая, укладывал в схроны.

Проще было с оружием и боеприпасами. Продать нельзя, но зато вещи понятные: сюда вставляем, сюда нажимаем, отсюда грохнет и полетит. На шестом десятке прожитых лет этот вурдалак заделался вдобавок маньяком по части смертоносных предметов. Десятками накапливал автоматы, винтовки, пистолеты, гранаты.

В лесу просто так подрывал дубы противотанковыми минами и связками толовых шашек. В огороде Стасенка долго стояла брошенная советская самоходка, и хозяин развлекался тем, что из сеней собственной хаты палил по ней из противотанкового ружья.

В те лихие годы произойдет в доме еще одно убийство — тоже ребенка. Дурной дед Павел разбирал—чистил автомат и якобы случайно выпустил очередь в девочку. Никакой кары за это не было. А потом уже, когда пришел с войны сын Яков, то, по слухам, и с ним «пострелялся» — опять же вроде бы по неосторожности.

Итак, объявился Яков Стасенок — рождения 1916 года. В жизни он оказался поумнее и, скажем так, пластичнее своего папаши. Биографию с юных лет имел положительную, под оккупацией не был, поскольку с 1938 по 1946 год служил в Красной Армии. Член ВКП(б) с 1943 года. Начинал воевать еще на Хасане, после был участником войны с Японией 1945 года. Вернулся с медалями «ХХ лет Рабоче—Крестьянской Красной Армии», «За отвагу», «За боевые заслуги».

Вернулся. И что — на колхозном поле горбатиться?! Да я же партийный! Дайте должность…

Здоровый тридцатилетний мужчина поехал в райцентр, помахал красной книжечкой и таки выбил себе местечко заведующего избой—читальней в Гороховищах. Жалованье, конечно, не ахти, но зато на казенной службе можно показаться лишь под вечер, да и то не каждый день. Вместе с папашей окунулся в личную наживу.

Плотницкая шабашка в окрестных селах была единственно честным промыслом Стасенков. Ну и разве еще бортничество — присматривали в лесах за пчелами в выдолбленных дуплах. А в остальном жили так: сбор оружия и всякого трофейного имущества, браконьерская охота и порубка леса, торговлишка, воровство с колхозных полей и ферм, с артельного хоздвора. Председатель колхоза Дайнеко всегда четко знал: если в бригаде недосчитались телеги или упряжи, то надо просто идти на подворье Стасенков и забирать пропажу. Молча. Связываться с нахрапистыми паразитами Дайнеко боялся.

И все же через райком была сделана попытка определить Якова в колхоз. Его освободили от работы в избе—читальне и дали направление на курсы трактористов. Но ехать учиться на механизатора младший Стасенок отказался, бросил колхоз и устроился лесником. Папаша продолжал числиться в колхозной артели.

Окончательно прищемил хвост Стасенкам новый председатель Голуб. Из уголовного дела:

«Следствием установлено, что с первых дней работы в колхозе «Первое Мая» деятельность Голуба М.К. по укреплению экономики колхоза, его борьба с нарушителями Устава сельскохозяйственной артели вызвали сопротивление со стороны Стасенков Павла и Якова, которые сами, а также и их семьи в колхозе не работали.


В связи с этим по инициативе Голуба правлением колхоза в отношении Стасенков применялись административные меры воздействия. Решением общего собрания колхозников были уменьшены приусадебные участки у Стасенка Павла до 0,30 га, а у Стасенка Якова до 0,15 га. У Стасенка Павла изъяли похищенный им в колхозе сельхозинвентарь и самовольно накошенное на колхозных угодьях сено. Кроме того, ему было запрещено пользоваться колхозными лошадьми при обработке личной усадьбы, а также выпас скота на колхозных пашнях».

Голуб и Стасенки — это были люди противоположных жизненных позиций. Первый из них — человек артельный, всегда существовал с сельским миром и стремился подставить плечо под общую ношу. Другие же — очевидные человеконенавистники. Им бы не с обществом жить, а вот так: где—нибудь в глухом урмане бить зверя и — чтоб никого на тысячу верст кругом.

Я все допытывался у старожилов в Корме и Гороховищах: ну хоть что—нибудь хорошее о Стасенках припоминается? Мне отвечали так: могли батька и сын быть сноровистыми и даже лютыми в работе, но опять же — лишь тогда, когда видели личную выгоду, скорый барыш.

К середине пятидесятых противостояние Стасенков с колхозной властью дошло до крайней точки. А домашние тайники и лесные схроны были набиты оружием и боеприпасами: автоматы, винтовки и карабины, пистолеты и револьверы, патроны всевозможных образцов, взрывчатка, бухты огнепроводного шнура, мины, гранаты, капсюли—детонаторы…

Составным элементом розыскной операции чекистов осенью 1969 года было прибытие в район экспедиции «геофизиков». Появился начиненный всякими проводами, измерительными инструментами и приборами автофургон. Точно на таких обычно путешествуют геологи. Может, нефть ищут, а может, еще что. Днем «геофизики» со своей аппаратурой исследовали окрестности, а к вечеру заезжали на ночлег то в одну хату, то в другую. Побывали они на постое и в усадьбе Стасенков.

И вот тут удалось засечь одну ключевую фразу. Ее пробормотала жена Павла, когда в хлеву раздавала корм свиньям и отводила душу в беседах сама с собой:

— Хоть бы покаялся гад…

Все! Это был момент истины!

Надо брать старого злыдня в работу. Но под каким предлогом его задержать и изолировать? Придумали оформить поначалу административный арест на 15 суток за мелкое хулиганство. Конечно, были опасения «прославиться» на весь Союз за то, что упекут в КПЗ к пьяницам и дебоширам почти девяностолетнего деда. Но ничего другого не оставалось.

Собственно поводов для задержания имелось предостаточно. Тут и самогоноварение, и пропавшие колхозные хомуты… В хату Стасенков прибыл товарищ из сельсовета, начал официальный разговор, а злобно—дурной дед Павел в ответ ему — матом, да еще за топор начал хвататься.

Мимо же сельской улицей совершенно случайно проходил здешний участковый. Да случайно на тот момент оказался на рабочем месте районный судья. В течение какого—нибудь часа гр. Стасенок П.И. был оформлен на 15 суток, но только не в районную каталажку его посадили, а повезли в Гомель.

В здании областного управления КГБ под помещение для Стасенка оборудовали особую комнату с решеткой. Больше всего, рассказывал мне следователь Людвиг Петров, опасались тогда за состояние здоровья арестованного. Дважды в день старика—злодея обследовал врач, а тот хандрил, требовал деревенской пищи. Поэтому офицер КГБ каждодневно доставлял трехлитровую банку парного молока.

— Кровушки бы ему свежей людской напиться! — в сердцах рубанул мне Петров.

Стасенка постепенно дожимали свидетельскими показаниями:

— Ваша дочь Мария перед началом колхозного собрания говорила: «Пускай Голуб так не борется, бо скоро обрежут крылья». Что она имела в виду?.. Ваш сын Яков, выходя после выпивки из дома расстрелянного партизанами Григория Стасенка, говорил плакавшему его сыну Владимиру: «Не плачь, наша кровь даром не пройдет». Что это означало?..

Наступил момент, когда Павел Стасенок устал от всего.

— Ладно, скажу. Голуба убили мы с Яковом. И Дайнеку тоже мы взрывали. Надо было бы — еще бы десять раз всех их убили.

Арестованному Якову дали послушать через наушники записанные на магнитофонную пленку показания отца. На глазах следователя Петрова он покрылся крупными каплями пота и, потеряв сознание, упал со стула…

Вина отца и сына Стасенков полностью подтвердилась собранными доказательствами. Во время следственных экспериментов оба они по отдельности показали один и тот же путь подхода к дому Голуба со всеми остановками, маршрут отхода после взрыва. При предъявлении обвиняемым различных типов мин, огнепроводного шнура, взрывателей, толовых шашек оба опознали одни и те же боеприпасы.

По изощренности подготовки взрыва и затем фиктивного алиби злодеев это преступление достойно того, чтобы войти в криминалистические учебники.

Незадолго до убийства Яков нашел повод побывать в доме Голуба. Приметил, что на кухне закусывают мужчины, и, якобы вызывая кого—то на улицу, постучал в окно. Голуб, человек широкодушный, позвал Стасенка за стол, налил чарку. «Мы ж таки люди, хоть, бывает, и ругаемся!». Яков опрокинул чарку и, делая вид, что «не пошло», закашлялся, схватился за горло и выскочил в соседнюю комнату. Приметил, где находится изголовье кровати хозяина дома и успел измерить шагами расстояние от угла. Чтобы не получилось «неточности», как со взрывами Дайнеко…

Люди запомнили, как наутро Стасенок—младший вместе с сельчанами скорбно постоял у места трагедии, потом сочувственно подобрал деталь от выброшенной взрывом швейной машины и отнес ее в дом. И когда хоронили Голуба, то постоял у гроба в почетном карауле.

Не укладывается в голове то обстоятельство, что Яков Стасенок совершил убийство, будучи не просто коммунистом, а секретарем местной парторганизации. Куда же райком смотрел? Похоже, не на реального человека, как это делали Дайнеко и Голуб, а в справочные бумажки, в так называемые «объективки». Формальный статус фронтовика, набор привезенных с Дальнего Востока медалей и партбилет с датой вступления в ВКП(б) — 1943 год составляли индульгенцию. И сколько же подобных стасенков было в рядах КПСС?..

А вот что делал накануне убийства Стасенок—старший. Его и семерых мужиков отправили на дальний сенокос. За сутки до взрыва Павел заснул возле костра и прожег свой кожух. Это дало повод для шуток молодых косарей, дед со всеми разругался и направился в деревню.

Сделал вид, что обиделся и только по этой причине ушел… Потом каждому из косарей будет проставлена самогонка за то, что они во время следствия 1955 года назовут время ухода Павла с сенокоса на сутки позже.

Старый злыдень поковылял в урочище Пасеки за миной, которую хранил в улье—колоде. Перед этим потихоньку вызвал сына из дому. Яков же сказал домашним, что будет ночевать в сарае. Вдвоем они сняли колоду, достали мину, снарядили ее и, дождавшись темноты, пробрались к дому Голуба. Огнепроводный шнур поджег цигаркой Павел.

Спустя несколько дней Стасенки начали хитроумное дезинформирование предварительного и затем судебного следствия с целью перевода обвинений на непричастных лиц. Подвернулся случай. Незадолго до гибели председателя с ним громко повздорили по какому—то заурядно—бытовому поводу двое сельчан. Ну а как ругаются на селе? Да вот так: «Каб цябе разарвала!». Свидетелей этой ссоры имелось предостаточно.

В доме напротив Голуба жила некая Серафима — свояченица Стасенков. Ей в ту ночь не спалось из—за боли в ноге, и видела она двоих мужчин. Кого именно? Обработанная должным образом Серафима показала, что пробегали те самые «угрожальщики»: продавец сельпо Николай Шуст и бригадир Григорий Бусел.

Следствие 1955 года пошло по ложному следу.

— Шуст был чернявый сам по себе, но на суде мы увидели его седым, — рассказывает невестка покойного Голуба. — И он все твердил: «Что хотите со мной делайте, но я не убивал».

Жена Николая Шуста и мать его четверых детей Варвара, нисколько не кривя душой, утверждала во время следствия, что муж не имеет ни малейшего отношения к убийству председателя колхоза. Наличествовало тут одно исключительное по драматизму обстоятельство. У Шуста был роман с местной учительницей, он в ту ночь был с ней в школе. То есть могло бы получиться алиби, если бы оба рассказали о своей связи в суде. Не рассказали…

А односельчане тем временем объявили бойкот семьям «убийц». Детей Шуста травили в школе такие же дети. На судебные заседания в райцентр Варвара более трех десятков километров шла пешком с маленьким сыном на руках, трое старших бежали рядом. В кузов колхозного грузовика, в котором на суд ехали односельчане (в том числе и настоящие убийцы!), ее с детьми не брали.

Когда объявили смертный приговор мужу, он все равно сказал, что не убивал, — вспоминает Варвара Гавриловна. — Я застыла, но, спасибо, сразу в зале суда ко мне подошел какой—то человек и посоветовал безотлагательно ехать в Москву.

С полугодовалым Колей на руках измученная Варвара в конце концов попала в Московскую коллегию адвокатов. Взялся изучать дело Петр Яковлевич Богачев, хотя сразу предупредил, что положительного результата не обещает. Но уверенная в правде женщина по возвращении домой продает корову, швейную машину, домотканые покрывала и снова мчится в Москву.

Проходит время, и в результате усилий адвоката смертный приговор ее мужу заменяют на лишение свободы сроком на 25 лет.

Затем еще раз возобновляется изучение материалов уголовного дела, и решением Верховного суда БССР в 1959 году Г.Д.Бусел оправдан, а Н.М.Шуст приговорен теперь уже к 15 годам лишения свободы. Однако чекисты Гомельщины продолжали работу по уточнению всех обстоятельств случившегося в Гороховищах. И в апреле 1960 года судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда СССР прекратила дело в отношении Шуста за недоказанностью обвинения.

Но полностью справедливость восторжествовала только в 1970 году. Подлинные террористы—убийцы Павел и Яков Стасенки получили по приговору суда по 15 лет. Срок отбывали во Владимирской тюрьме, где и умерли от болезней… Как ни затерто выражение «Сколько веревочке ни виться…», но именно оно более всего тут подходит.

Подписывайтесь на наш телеграм-канал
Новости по теме:
Места:
КормаОктябрьский
Поделиться:


Популярное:
8143
6301
5201
4331
3112
2709
Scroll Up